Лиса лекарка

Бывал-живал старик со старухой. Ну и как-то то раз пошел старик-то в сад, посудил-то кочешок в подпольеце, а старуха в попелушку. Ну, у старухи-то в попелушке-то совсем заувял-то кочершок, а у старика пошел в добро. Рос да рос и до полу то дорос. Ну, старик меж тем взял топор, вырубил на полу прямо от кочешка большую такую дыру. А кочешок меж тем опять рос, рос и до самого-то потолку дорос. Ну, старик меж тем опять взял топор и вырубил на потолку прямо кочешка дырку. Но кочешок-то опять рос, рос и уж смотри и до неба, до неба уже дорос то. И что ж делать-то, подумали-то старик-то со старухой. Как старику поглядеть-то на верхушку-то кочешка той? Как посмотреть-то, что уродилось-то добро то? Ну, старик не дурень, полез по корешку. Лез, лез, лез, лез. Смотрит до самого-то до неба прям долез. Просек-то на небе он дырку-то и в эту-то дырку увык и влез туда. Смотрит он на все это. Ага, стоят жерновцы. Жерновцы-то как повернутся-то пирог да шаньга, а наверх каши горшок. Наелся тут старик, напился-то и спать прямо там повалился. Выспался он меж тем. Ну, слез на землю в избу и говорит старухе-то: "Слушай, старуха, а, старуха, какое житье-то на небе то? Хорошо там! Жерновцы, говорит, там есть. Как, говорит, повернуться, пирог да шаньга, а наверх кашки горшок". Старуха ему говорит: "Как, говорит старичок, мне туда добраться-то, посмотреть, что ты увидел то? Может, врешь все ты". Он говорит: "Ну, садись, говорит, старуха, в мешок, я тебя возьму на плечи-то и понесу туда потихоньку-то". Подумала, подумала старуха-то, облизнулась и села в горшок той. Старик взял мешок в зубы и полез, полез на небо-то. Лез он, лез, лез, лез и вот уж небо-то близко, то прям до неба-то долез. [бодрая музыка] Стало скучно старухе-то. Она и думает-то и спрашивает-то: "Далеко ли, говорит, старичок-то? Устала я. Далече, говорит старуха ты. И опять лез, лез, лез, лез. Далеко ли, старичок? Еще, говорит, половинка. И опять лез, лез, лез, лез. Старуха снова его спрашивает: "Далеко ли, старичок?" Только хотел сказать старик-то недалече-то, мешок-то будь [охает] из зубов-то у него и вырвался-то. Ух! Старуха-то на землю свалилась и вся расшиблась. Старик думал, думал, спустился-то вниз по кочешку-то, поднял-то мешок, а в мешке-то одно костьё и то примельчалось. Пошел старик из дому и горько так плачет. Навстречу ему лиска-хитрица. О чем это, старик, ты плачешь? Как, говорит, мне не плакать? Старуха моя-то расшиблась. Я ей хотел показать, что там наверху. Не удержался. Мешок-то упал, и она вся расшиблась. Молчи, старик, я вылечу, говорит она ему тоНу, старик-то пал лисице в ноги и говорит: "Лисонька, ну вылечи ты, моя дорогая, я что угодно тебе заплачу". Лисица тут же, не дурна, говорит ему: "Ну, - говорит, - вытопи мне баньку, снеси туда толуконца мешочек, маслица горшочек да старуху, а сам встань за двери и не смотри в баньку-то". Вот в чем состоял-то большой секрет. Ну, старик вытопил баню, принес, что сказала лисица, и стал за дверью. А лисица-то сошла-то в баню-то и двери-то на крюк закрыла-то и стала мыть старухины кости. Моет, не моет, а все оглядывает. Ну, старик-то ее спрашивает-то: "Какова тебе старушка-то, а?" "Пошевеливается, - говорит лиска-то, а сама ух! Доела-то старуху, собрала-то костьё и сложила в уголок. И тут принялась месить соломату. Старик стоял, стоял, стоял, стоял и спрашивает ее: "Какова, - говорит, - старушка-то моя?" "Посиживает", - говорит лиска-то, а сама уж то, будто не дурна-то, и соломату-то хлебывает. Ооо! Съела она и говорит: "Старичок, старичок, отвори дверку шире-то". Как только он отворил, а лисица-то прыг из баньки-то и убежала. Только хвост ее мелькал. Старик вошел в баню, поглядел: только старухины кости-то под лавкой, и те углоданы, толуконц-то и маслице-то съедено. Загрустил старик и остался жить-поживать один в бедности.